Отзывы о премьерах

архив событий сезон 2016-2017

 

Несколько слов о «Ревизоре» Н. В. Гоголя в театре «Суббота»

           В 1835 году Гоголь писал Пушкину: «Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь смешной или не смешной, но русский, чистый анекдот. Я, кроме моего жалования университетского 600 рублей, никак не имею теперь мест. Ум и желудок мой оба голодают».  Идею Пушкин подал, а Гоголь даже проделал некий эксперимент.  Вместе со своим  товарищем по нежинскому лицею Данилевским предпринял путешествие из Киева в Москву (Гоголь собирался повидаться с Погодиным). К ним присоединился  Пащенко, тоже бывший лицеист. Гоголь с Данилевским взяли напрокат коляску, а Пащенко выехал вперед и распространял слухи, что за ним следует ревизор, тщательно скрывающий настоящую цель поездки. Благодаря такому маневру все ехали с необыкновенной быстротой. В подорожной Гоголя значилось: «адъюнкт-профессор», и сбитые с толку смотрители принимали его чуть ли не за адъютанта его императорского величества. Это путешествие здорово потом помогло при написании пьесы.
Как известно, первые постановки  в Петербурге и позднее в Москве Гоголю не нравились. Актеры излишне «карикатурили», чего делать категорически нельзя (чем
и сегодня иногда грешат), об этом постоянно предостерегал автор. «Играйте искренно, без лишнего комизма, а страх и поступки, совершаемые вследствие этого, сами приведут вас в комическую ситуацию», — так примерно напутствовал Гоголь артистов в «Замечаниях для господ актеров». Пушкин однажды писал своей жене: «Пошли ты за Гоголем и прочти ему следующее: видел я актера Щепкина, который ради Христа просит его приехать в Москву прочесть «Ревизора». Без него актерам не спеться. Он говорит: комедия будет карикатурна и грязна (к чему Москва всегда имела поползновение)».
В театре «Суббота» прошла премьера «Ревизора». Режиссер перенес события, произошедшие в городе «N», в наше время. Прием достаточно распространенный и применяется с давних пор. Только настоящая классика приходит к нам, пронзая время, и также волнует зрителя. Совсем неважно, в какие костюмы одеты герои, ведь люди с момента написания пьесы, как и характер их взаимоотношений, не изменились. Поэтому выражение «современная трактовка» здесь как-то неуместно. К тому же в данном случае режиссер и актеры внимательно отнеслись к замечаниям автора и избежали распространенных ошибок.
Замечательный театр, отличная труппа создали прекрасный спектакль! Единственное, что опечалило, так это недавний уход из жизни основателя «Субботы» Юрия Смирнова-Несвицкого, но история театра на этом не заканчивается. Пожелаем им сплотиться и сохранить традиции, заложенные великим мастером.

Сергей Круглов, член жюри Общества «Театрал»

 

 

«Наш театр». «Пушкин, Борис Годунов. Спектакль, который никогда не будет поставлен». Режиссер Лев Стукалов. Актеры Д. Лебедев, С. Романюк, О. Кожевникова, Д. Чернявская, К. Минкина, Л. Островская

           «Борис Годунов» — любимое детище Пушкина; сложная, многоплановая трагедия создавалась в течение года и была закончена всего за месяц до восстания декабристов. Конфликт народа и власти волновал умы, будоражил общество. Пушкина остро интересовал этот вопрос, корни и истоки противостояния, и  недаром это произвведение он посвятил Карамзину.
Годунов — персонаж сложный, противоречивый с кровавым шлейфом детоубийцы. Достигнув высшей власти, он не испытывает радости, наслаждения от своего могущества. Все шатко, зыбко, противоречиво. Во время его семилетнего царствования на страну обрушились всевозможные бедствия, они спровоцировали в народе недовольство и волнения, объявился Лжедмитрий; эти обстоятельства и измена близких к нему царедворцев привели к ранней и неожиданной смерти Бориса Годунова. Он погиб, не оставив сильных наследников, его род пресекся. Началось смутное время.
Пьеса предназначена для постановки, но в ней мало авторских ремарок, раскрывающих характеры персонажей. Поэтому остается лишь догадываться о переживаниях героев, допустима вольная трактовка образов, что в данном случае и делает режиссер. Спектакль решен в форме читки пьесы, ее анализа и психологического разбора. Такое непростое произведение сложно поставить целиком, и режиссер выделил основные идеи автора. Минимум бутафории, декораций — но максимум актерского мастерства, фантазии, творческой индивидуальности и самоотдачи всей труппы. Все это помогло создать интересный своей эмоциональной наполненностью спектакль. Многозначно пластическое решение мизансцен, в кульминационные моменты они доходят до гротеска. Большое значение имеет световое решение спектакля: мертвенно-холодным лучом выделяются лица главных персонажей, уходят в темноту задник сцены и кулисы, создавая ощущение безмерности пространства.
Л. Стукалов сам участвует в спектакле: он то Годунов, то один из персонажей, то отстраненный, думающий читатель, то соавтор (любой режиссер, взявшийся ставить пьесу, становится соавтором, пытаясь воплотить свои эмоциональные ощущения в сценические образы). Зритель включается в игру актеров, переход которых из одного персонажа в другой,   из одного психологического состояния в другое создает иллюзорность мироощущения.
Гришка Отрепьев — соломенное чучело, марионетка в руках опытных, коварных кукловодов. Перед своей гибелью он превращается в зловещее чудовище, достигает невероятных размеров, как бы нависает над зрителями и затем рассыпается в прах.
Вводятся новые персонажи. Это маленький царевич Дмитрий, его дух следит за происходящим; он сторонний наблюдатель — милый мальчик, чей приглушенный смех служит камертоном разворачивающейся драме.
А. С. Пушкин материализовался, превратился в действующего персонажа, его гениальные мысли, его воля, его эмоции пронизывают все произведение. Его душевный отклик, его  гражданская позиция — вот тот стержень, который держит драматургию пьесы.  Он автор, он творец с четко выраженной позицией.
По воле режиссера отсутствует финальный монолог Годунова: он слишком известен, знаком со школьной скамьи, растиражирован. Сломаны трафареты и шаблоны предыдущих постановок; видно желание обозначить свое отношение к данной трагедии, попытка проследить связь между прошлым и будущим. В новой трактовке ощущается бережное, трепетное отношение к мучительному творческому поиску Пушкина. Впечатляет молчаливая заключительная сцена смерти Годунова — словно ожившая библейская картина или «Пьета» Микеланджело. Годунов прошел свой путь, вот его Голгофа.

И. Вайтенс, член жюри Общества «Театрал»

 

 

«Потерянный рай» Жеки со второй площадки.
Театр «Цех». Спектакль «Донецк. 2-я площадка»
Режиссер – Анатолий Праудин. Художник – Игорь Каневский.
Исполнители – Иван Решетняк, Игорь Каневский

           Когда я шла в театр «Цех» на спектакль режиссера Анатолия Праудина «Донецк. 2-я площадка», уже знала, что «вторая площадка» - это район Донецка на передовой, где стоит сохранившийся цех химзавода, в котором работают 14 оставшихся жителей; знала и то, что спектакль возник по итогам экспедиции туда в составе режиссера, художника и актера, где они жили  и работали в этом цеху в течение полутора месяцев. И все же к нам, трем десяткам человек, собравшимся в том пространстве, что выгорожено для фойе в новом обиталище театра «Цех», поражающем еще какой-то первозданной неухоженностью,  вышел Анатолий Аркадьевич и перед тем, как запустить нас в зал, повторил все уже мне известное и еще предупредил, что в спектакле будет много ненормативной  лексики и что вообще все действие совсем не ласкает взгляд, посочувствовал зрительницам и посоветовал даже уйти, пока можно. Но по-другому они не могли, поскольку все это они видели своими глазами, а «из песни слов не выкинешь». Никто, конечно, не ушел, но все были настроены на документальный театр, и вначале именно так это и выглядело, причем с максимальным вовлечением и нас в эту документалистику.
На темном фоне черной стены и пола   разруха и убожество. Старая металлическая кровать. Несколько табуреток. Чиненый-перечиненный обогреватель. Служащая столом тумбочка, покрытая ржавым листом железа.  Облупившаяся дверь со множеством заплат и яркой, чуть порванной журнальной фотографией эстрадной певички. Чтобы как-то обозначить пространство сцены, у ног зрителей в первом ряду проложена импровизированная рампа – спираль колючей проволоки.  На полу картофельные очистки, над которыми с ножом и картофелиной в руках сидит некто в кенгурушке с низко опушенным капюшоном. Второй персонаж сидит на кровати, у него голые ноги с закатанными до колен штанинами и драная меховая безрукавка на голое тело, и от этого нам, сидящим на старых стульях в куртках и пальто, но все равно ощущающим промозглость этого ангарного помещения, становится еще холоднее и неуютнее.
И вот этот некто, чистящий картошку, поднимает голову и тяжелым взглядом смотрит в зал то ли на меня, то ли на соседа, и, матерясь, требует не снимать его на камеру,  в чем сразу заподозревает украинского шпиона, но все же, подостыв, начинает посвящать новичка в жизнь на 2-й площадке. И мы понимаем, что мы и есть этот неофит - третий персонаж действия. И дальше все по законам документального театра.  Да, текст, несомненно, подлинный, непричесанный, говорок малорусский, с матом, полуматом и диалектизмами. И то, о чем говорит Жека, а так зовут этого обитателя 2-й площадки, все, что и как он говорит в процессе варки борща из местных овощей и российской «гуманитарки», - все это придумать невозможно.  Ну, кому бы в голову пришло, что донецкие собаки с началом военных действий почти все вымерли от «инфарктов и инсультов», то есть, от страха. Или о том,  как муж с женой, спасшись из горящего  дома и успев забрать только документы и кошку, теперь благодаря этой кошке и живут, занимаясь разведением и продажей в Донецке котят. Это из реальной жизни, как из реальной жизни и этот рабочий парень Жека из Херсона, искавший место посытнее и нашедший его в свое время на этой 2-й площадке химкомбината. И был здесь для него «рай»:  работа, дававшая и зарплату, и сытную еду,- разве, забивая свиней, можно уйти домой без парочки прикарманенных ребер с мясом? И дом был: эта комната в общежитии с перспективой на квартиру, и стены тогда не были пробиты снарядами,  и, один из них, неразорвавшийся, не застрял еще в крыше.  Все  «по жизни», и даже суп на плитке, в который бросает Жека очищенную и порезанную на руке картофелину, и запах от этого варева, и хлеб, который он дает этому убогому в мохнатой безрукавке по прозвищу «Персик». И вот тут мы, воспринимающие это как простой документ, вдруг с некоторым недоумением понимаем, что все не так просто.  И Персик, который нагадил в рукав этой кенгурушки и ловит крыс больше себя ростом, не может быть никем иным, кроме как котом. А если кот –  этот бородатый, легко одетый человек, то какая же это документалистика? Это чистейшей воды театр. А к тому же этот кот еще и художник, вернее, наоборот, за кота здесь художник Каневский, который краской цвета ржавчины или запекшейся крови пишет на черных стенах за спиной Жеки сначала собак (а что еще ждать от кота), а потом людей.   И по мере того, как возникают эти изображения, приходит понимание, что эта документальная простота и безыскусность сродни той простоте и безыскусности, которые есть в сагах. И когда с этой эпической простотой Жека рассказывает о том, как смотрел телевизор, сидя на кровати и прислонясь к стене, и вдруг захотелось ему чая, пошел ставить чайник, а тут налет, а когда вернулся, на том месте, где сидел в стене дыра от осколка - чудо. И когда его с приятелем, уже поставленным к стенке, как диверсантов, и слышащих уже взведённые курки, спасает заветное имя – Халявин, который кроме того, что начальник того действующего единственного цеха химзавода, так еще и тесть старшего из милиционеров - чудо. Именно так: спокойно, с некоторым удивлением описываются чудеса и в Библии. А рассказ о Халявине - ну просто житие святого. Вот жил обычный пенсионер: мог бы сидеть дома, но  не смог смотреть, как его руками построенный завод растаскивают на металлолом.  Пошел к Захарченко, объяснил,  что так нельзя, и теперь поддерживает жизнь на заводе, а заодно всех, кто остался в поселке, обеспечиваяя работой, а Жеку и вообще приехал и спас от смерти, когда тот опять попался военной милиции без документов. И тоже тихое удивление, что вот такой человек оказался рядом. И постоянные воспоминания о том, что было. А были здесь и гиппопотамы, и крокодилы, правда, из бронзы, потому их в металл и свезли, и ель была голубая, сейчас «градом» ее посекло. И работа была тут же рядом, где вполне себе зарплату  платили, и даже институт был с красивыми студентками, что жили в общежитии выше этажом. Так и звали тогда 2-ю площадку: «Райский уголок». И вот этот Рай потерян. И Жека не задается вопросом «почему?»  Просто выживает, принимая все смиренно,  как Иов. А и вправду почему? Почему потеряли рай все эти люди? За какие грехи? Грехи, конечно, найти можно, но все же в чем же их общий грех? Может, в покорном бездумии, с которым жили, считая, что никуда этот «райский уголок» не денется, раз уж он  есть. И голосовали,  как все на этой одной шестой части планеты, не осмысленно и по указке: кто «сердцем», кто  по зову «голосуй, а то проиграешь!», а кто, как Жека, «сказал республике – да!».
А когда Жека, допив в процессе варки борща и рассказа о жизни 2-й площадки пластиковую бутылку самогона,  отрубится на кровати, то кот-художник соорудит из подручных материалов некое подобие церкви, а артист Решетняк скинет с себя кенгурушку,  окажется милым питерским парнишкой. И расскажет он нам о том,  как возникла  на 2й площадке церковь в простом полуразрушенном доме и о том, что нет в ней не только богатого убранства, но и самое необходимое из подручных средств собрано. И хор там из трех женщин, которые поют «кто в лес, кто по дрова», но именно под это пение в этой комнате-храме к нему, Ивану Решетняку, пришло понимание тех постулатов веры, которые в больших и с роскошным убранством храмах  Петербурга  оставались для него неясными, и, подтверждая тем непреложную истину, что храм там, где есть настоящая вера, даже если прихожан меньше десятка, а не там, где золотые иконостасы и толпы тех, кто считает себя верующими. А потом артист сообщает, что борщ готов и что все могут его отведать, и понесет кастрюлю в фойе, а мы, немые третьи персонажи этого действа, последуем за ним, кто поесть прифронтового борща, а кто сразу на выход. И, распахнув  дверь театра, попадем каждый в свой Рай, который не дай Бог потерять. Потому что после этого спектакля всем своим существом осознаешь, как хрупко всё, нас окружающее, как  оно  ценно, и как важно его не потерять.

Елена Блох, член Жюри «Театрала»
Публикуется в авторской редакции

 

«Киллер Джо», по пьесе Трейси Леттса. Камерный театр Малыщицкого. Режиссер Петр Шерешевский

           «Киллер Джо» — очень качественный спектакль в жанре нуар. Мы знакомы с ним по кинематографу, по литературе. Однако на нашей театральной сцене это очень редкое явление. Тем более трудной оказывается задача режиссера, которая, в общем, решается им с блеском. Яркая визуальная пластика, очень остроумные ходы: оформление с черным прозрачным занавесом-дымкой, который отделяет сцену от зрителя. Музыка — с хитом «На маленьком плоту» (пошлость-пошлость) оказывается более чем уместной; а незаметное превращение техасского киллера в российского майора-гвардейца, и история про Медею и  Ореста легко ложатся на российское восприятие действительности.
Очень хорошая игра актеров, всех. Особенно хочется отметить Александра Худякова в роли Криса и Карину Пестову в роли Дотти.
   В принципе, это очень страшная история об убийстве матери и подготовке к нему всех членов семьи. Обычное дело: нет денег, неизвестно, где их найти, но можно получить страховку, которая есть у матери, вопрос решаем, надо действовать дальше в смысле получения денежных знаков, больше рассчитывать не на что.
Дальше события закручиваются вокруг организации убийства. Причем все герои заворожены преступлением, у них нет и мысли о будущем наказании. Так начинается кошмар, которому сопутствуют жестокость, эротичность и даже странность. Дело будет сделано при помощи наемного Джо. Для предоплаты нет денег, но есть девственность сестры, которая может пойти в ход в качестве эквивалента.
Судьба разбивает планы героев. Расплата неизбежна. То, что сделан роковой шаг, они понимают не сразу, а когда осознают, уже ничего предпринять не могут: механизм запущен. Жизнь раскрывается во всей своей безнравственности и жестокости. Все герои — люди аморальные, маргиналы и неудачники. Когда-то Крис пробовал разводить кроликов, но потерпел неудачу, отсюда его разочарованность и пессимизм. У всех что-то не складывается в жизни, которая оказывается глупой и  уродливой. 
   Заключительная сцена с титрами посвящения Алексею Балабанову расставляет все точки над i. БРАВО! 

Ирина Васильева, член жюри Общества «Театрал»

 

РУССКАЯ МАТРИЦА
Театр Ленсовета
Режиссёр, автор текста Андрей Прикотенко

Часть первая (серьезный монолог режиссера).

Все сказки сказаны, былины позабыты,
Иван-дурак отнюдь нам не Ахилл.
Толкуют «Илиаду»-- иезуиты
Нам вместо «Одиссеи» - Русский мир.

На сцене «Матрица» из сказок и напевов,
И 40 метров сцены иль вины,
И крупным планом сетка вместо нервов,
И буква «Ять», как символ старины.

Для нас язык - основа и опора.
Из языка рождается народ.
Пусть у одних всему основа «Тора».
Все на Руси всегда наоборот

«Глаголь добро, живите зело,
Иже как люди, мыслите покой»
Сквозь тыщу лет, нам слово прилетело
И буква «Ять» начертана рукой

Мы не нашли источников и книги,
Разрозненны предания в словах,
Скрывают буквы древние интриги
И подвиги , предательства и мрак.

Мы символы сложили совокупно.
Детерминант исчислить не могли.
Характеры, проблемы неотступно,
Все горести и радости земли.

Всё элементы матрицы народа.
Я разложить на строки не могу.
Степная вольность, полная свобода,
Холопство и презрение к врагу

Коментарий
В древнерусском алфавите каждая буква имела название то есть не только несла звук , но и имела смысл
Г- глаголь
Д- добро
Е- есть
Ж- живете
З’-зело
З- земля
И- иже
К- како
Л- люди
М- мыслите
Н- наш
П- покой

Детерминант - определитель матрицы
Разложение матрицы - представление матрицы в виде произведения матриц с определенными свойствами

Часть вторая ( менее серьёзно)

Как я сказал - былины позабыты.
Иван-дурак отнюдь не Одиссей,
Но с «Русской матрицей» сегодня будем квиты,
Сыграем сказ отнюдь не для детей

Иван бредёт в какие-то там дали,
Встречая персонажей по пути
Вот у Яги ему конечно дали,
Вот серый волк помог ему спасти.

Здесь богатырь мечтает о победах
И воробей становится конем
Зачем? Куда? Нам путь совсем не ведом
И разговоры в общем. не о нем

Из братьев трёх , милей конечно Ваня
Хотя по сказке и по пьесе он дурак
На сцене он отправлен на заданье:
Не знаю что найти, не знаю как

Пусть ищет свет, без лампы и лучины
Ему видней все в полной темноте
За правдою, все русские мужчины
Всегда ходили чуть в подпитие

У нас не так, он трезв и вышел ростом,
Он наш российский Зигфрид иль Пер Гюнт
И за Жар-птицей он идёт не просто
«Бессмысленнен и беспощаден Русский бунт»

Я Пушкина здесь вспомнил не ко слову,
Мне Афанасьев ближе во сто крат
И лучше б слово здесь давать Ершову
И «горбунку» на год покласть оклад

На «ступу» денег мне совсем не дали
Яга без ступы баба , без затей
Иван зайдёт и к ней , хотя не звали
В старухе бесятся полтысячи чертей

Отмечу, что касается Кащея
Не надо мне аллюзии у Вас
Ведь кто-то должен силы не жалея
Как раб трудиться не смыкая глаз

Так кто же зло и почему так плохо?
Кто виноват? Что делать дальше нам?
Зима долга? Природа к нам жестока?
Платить нам надо по чужим долгам?

Все носятся и крутятся колеса
Вокруг Ивана целый Русский Мир
Горыныч отвечает на вопросы:
«Ты сам Иван все зло и сотворил»

 

Сергея Макке , член общества «Театрал», рецензия в двух частях
Публикуется в авторской редакции и орфографии

«Человек из Подольска», театр «На Литейном», режиссер Андрей Сидельников

           В театре «На Литейном» состоялась премьера спектакля по стремительно набирающей популярность пьесе Дмитрия Данилова «Человек из Подольска». Драматург уже успел получить «Золотую маску», что в разы усиливает желание посмотреть воплощение материала на сцене.
Жанр спектакля — «ай, лё-ле», что по окончании можно смело трактовать как «психологический триллер». Просто насладиться визуальным рядом у зрителя вряд ли получится. Автор и режиссер — через рупор актеров — буквально заставляют окружающих думать, анализировать, примерять на себя рубаху человека из Подольска. Буря мыслей, сомнений, вопросов рождается в голове людей во время и после просмотра. Один из главных — что это было? Зло или добро? В спектакле нет ответа, что есть белое, а что черное. Отношение к героям меняется неоднократно. Каждый зритель формулирует для себя оценку происходящего, в 100% случаев не совпадающую с мнением соседа. В этом есть одно из главных достижений режиссера и актеров — не видны оценочные критерии. Все отдано на суд смотрящего. Мыслительный процесс запущен и не останавливается, как будто перед зрителем — нерешаемая задача. Действительно, правильного ответа не будет. Каждое мнение будет и истиной и ложью при любых раскладах.
Спектакль решен абстрактно. Понятно, что время — наши дни, и место действия вполне реально. Но пространство сцены не вовлекает зрителя в полицейский участок. Нет условностей декораций. Сцена иногда выглядит даже футуристично. Музыкальное оформление стильное, костюмы без особенностей.
Актерский состав подобран крайне удачно! Каждый образ яркий, запоминающийся. Особенно впечатлила игра стажера Максима Зауторова (человек из Мытищ) — высокий старт для начинающего актера, а также игра Игоря Павлова (первый полицейский). Менее правдоподобной показалась игра Кристины Убелс в роли женщины-полицейского.
Интересно, что спектакль сперва кажется отталкивающим. Поскольку на сцене происходит абсурд, то включиться в действие затруднительно. «Что происходит?» — спрашиваешь себя в начале. И даже после полного просмотра ощущение не из приятных, что обусловлено грустной, но актуальной проблематикой материала. Понимание и признание приходит после: либо в процессе самостоятельного анализа, либо в ходе обсуждения с другими зрителями. Если повезет, то — после обсуждения с актерами и создателями в рамках проекта театра.
Спектакль заинтересует публику любого возраста, за исключением детей. Равнодушным не оставит никого, проверено.

Даниил Проскунов, член жюри «Театрала»

 

 

ЦАРСКАЯ НЕВЕСТА В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

           Созданная в 1898 году большая фундаментальная опера Николая Андреевича Римского-Корсакова «Царская невеста» практически с первой минуты заворожила современных меломанов на премьере в театре «Зазеркалье» и далее держала их в напряжении до самого конца спектакля. Выбрав для развития сюжета ход от обратного, предварив, таким образом, начало спектакля жестокой сценой из финальной развязки, сопровождаемой знаменитой арией безумной любви Григория Грязного к Марфе Собакиной, режиссер-постановщик  Александр Петров сразу же «завел» зрительный зал. Так что заинтригованные искушенные любители музыки с повышенным вниманием продолжали следить за ходом развития событий. Конечно, трудно предположить, чтобы среди них были и такие, которым фабула оперы была неизвестна. Наоборот, будучи знакомыми с множеством сценических вариантов «Царской невесты», они, не отрываясь, сравнивая, следили за происходящим. И было на что посмотреть. Новая, свежая и талантливая постановка не оставила равнодушным никого.
На скромном по размерам сценическом пространстве, использованном целиком, в полном объеме, отобразились все сюжетные линии: опричники, одетые в черные одежды  в перчатках красного цвета с намеком на их разбойничью деятельность, сопровождаемую дикими разгульными пирушками с обязательным чудовищным продолжением; сцены с Бомелием,  дом Собакиных, трагическая свадебная церемония, а также многое другое. Разнообразные картины следовали одна за другой, выразительные и впечатляющие, как, например, украшенный русскими мотивами, лиричный, изысканный танец девушек, подготовленный балетмейстером Ольгой Красных, или полные тревожного ожидания смотрины невест. При этом, как тотем для поклонения, как знак всевидящего ока государева, от  которого нет спасения, всегда и везде присутствовало скоморошье изображение Ивана Грозного на соломенной лошади, явившееся, в данном случае, необходимым дополнением к характеристике  общей ситуации. Две демонстративно выставленные отрубленные головы служат тому подтверждением и назидательным примером всем, в том числе, распаленным от чувства вседозволенности опричникам.
В целом, подобное нестандартное, разнообразное, временами даже фарсовое оформление спектакля выглядело выразительно, цельно, было проникнуто внутренним подтекстом и воспринималось абсолютно естественно. Этому способствовал тонко подобранный сложный стиль художника-постановщика Владимира Фирера. Условности оперных постановок легко сами собой смешивались с реальными деталями и, наверное, поэтому никого не удивил и обративший на себя внимание пресловутый фрак на Иване Лыкове (Роман Арндт), не раз бывавшего за границей, где он приобщился к европейской одежде и свободному цивилизованному образу жизни. Мягкий деликатный молодой человек не вписывался в окружающее его общество и, так или иначе, как белая ворона,  был обречен. Хотя, на самом деле, он и нежная Марфа (сопрано Татьяна Закирова) были созданы друг для друга и могли быть счастливы вместе. Зрители, погрузившиеся в атмосферу спектакля,  интуитивно, шестым чувством проникали в происходящее, безоговорочно принимали свободную трактовку произведения композитора. А, главное, всех подкупала искренность исполнения, естественность поведения, высокий уровень вокала и драматической игры певцов. Оркестр под руководством Павла  Бубельникова и действие на сцене были неразрывны как единый организм. В антракте задетые за живое  присутствующие на спектакле люди ходили между выставленными в фойе портретами, стараясь найти главных исполнителей, а, отыскав, подолгу  всматривались в их  лица, пытаясь что-то понять для себя в контексте увиденного и услышанного. Мне удалось послушать оперу с Екатериной Курбановой и Анной Смирновой в партии Любаши. Выплеснувшая в знаменитой арии страсть и боль, безоглядно любящая героиня Екатерины Курбановой и столь же беззаветно преданная Григорию, но затаившая в глубине души страдание и еще более мучимая этим Любаша в исполнении Анны Смирновой были великолепны. И, совершенно заслуженно Виктор Коротич за партию Григория Грязного был награжден «Золотым софитом-2018». Спектакль столь богат идейно и эмоционально, столь многозначен внешне, что за один просмотр его не охватить. Он ошеломляет.

Эминя Хайруллина,
член жюри «Театрала»

Публикуется в авторской редакции

 

 

Театр «Балтийский Дом». Экспериментальная сцена под руководством А. Праудина. И. Бергман, «Сцены из супружеской жизни». Реж. А. Праудин. Исп: А. Еминцева и Ю. Елагин (на экране: М. Лоскутникова, И. Соколова, Н. Боровкова, К. Анисимов, С. Андрейчук, А. Елагина, Т. Маколова и др.)

           Это очень серьезный спектакль о превратностях супружеской жизни, о понимании и непонимании, жестокости и сострадании, лжи и искренности... Обо всем, с чем приходится сталкиваться в семейной жизни, особенно во время «кризисного» возраста — 40–45 лет.
Режиссер оставил на сцене — из довольно населенного сценария — двух главных героев. Остальные возникают на экране. И это, на мой взгляд, один из немногих случаев, когда такой ход оправдан. Все герои, кроме Марианны и Юхана, существуют в мыслях, воспоминаниях, внутренних диалогах, подсознании супругов (хотя и на экране в крошечных эпизодах нельзя не отметить замечательную М. Лоскутникову и очаровательных И. Соколову с Н. Боровковой).
История любви, разочарований, обретений и потерь искренне, пронзительно сыграна актерами Аллой Еминцевой и Юрием Елагиным. То, что они в жизни — тоже супруги, привносит в спектакль дополнительные краски и, вероятно, дополнительные трудности.
Режиссер ведет героев по своеобразным «кругам ада», заставляя их подниматься выше и выше, как бы очищаться от всякой шелухи, низменного и грубого материального мира. В финале они омываются, сбрасывают старые и одевают новые, белые одежды. Может быть, сами герои поднимаются на некую духовную высоту? Может быть, их души говорят друг с другом под «Страсти по Матфею» Баха? Не суть важно.
А важно, что и спектакль, и герои, и мы, зрители — все проходят сложный, «спиральный» путь вверх.
И за это огромное спасибо всем создателям спектакля.

           Председатель общества «Театрал»  Т. С. Платонова

 

БДТ. В. Гусев, «СЛАВА». Режиссер К. Богомолов.
Актеры: Н. Усатова, В. Дектярь, А. Петров, Д. Воробьев, А. Куликова, П. Толстун, А. Кучкова, Г. Блинов

           Виктор Гусев написал пьесу «Слава» в 1936 году. Она представляет собой чисто советскую агитку, литературно «крепко сколоченную». Стих легко читается и воспринимается.
Судя по пьесе, в это время (1936 год!) в СССР все жили очень хорошо, все было замечательно.
«Конфликт», как нередко случалось в советских произведениях 30-50-х — это столкновение хорошего с очень хорошим. Все живут дружно. Совершают ежедневные подвиги, что само собой разумеется, иначе люди не могут. Все персонажи — одна большая семья. Над Кремлем горит звезда и плещется красное знамя. «Это и есть наша жизнь», — так заканчивается пьеса.
Конечно, к реальной жизни того времени пьеса отношения не имеет. Герои в ней «неживые», ненастоящие. Однако ставили «Славу» очень много, чаще по директиве сверху.
В то же время понять тогдашнюю ситуацию можно. «Сказки» были нужны. Хотелось, наверное, верить, что и такая жизнь где-то существует или может существовать.
Другое дело — а что сейчас? Ностальгия по советскому «раю»? А может быть, предупреждение?
Создатели спектакля старались избегать фальши, соблюсти дистанцию между вчера и сегодня, и нашли такую ровную «отстраненную» интонацию.
В финале возникает ощущение, что к нам ненадолго приблизилась незнакомая планета, и мы, зрители, были свидетелями странной, не очень понятной жизни. А потом она улетела, оставив лишь не очень ясное воспоминание, похожее на сон.
Интересно, как бы сложилась жизнь драматурга, проживи он не 35, а 70 лет? Остался бы он таким же ярым сталинистом?
Кстати, известная и хорошая песня «...Служили два друга в нашем полку, пой песню, пой... На Запад поедет один из вас, на Дальний Восток — другой...» всем до сих пор памятна, и поют ее до сих пор.

      Председатель общества «Театрал» Т. С. Платонова

 

 

«Гамлет. Ширма». Большой театр кукол

           В рамках ежегодного БТК-феста в театре на ул. Некрасова состоялась премьера нового спектакля Руслана Равилевича Кудашова по трагедии Шекспира. Само название подсказывает, что наряду с принцем датским в нем есть еще один центральный персонаж — Ширма. Почти живая, как будто только что из «Космической одиссеи» Стэнли Кубрика, она начинает и заканчивает действо. Каждый «гамлетон», — как называют создатели спектакля этюды, — так или иначе связан с Ширмой, которая представляет собой портал: окно в загробный мир для шекспировских героев.
Герои пьесы (в исполнении исключительно мужской половины труппы) оставлены только главные: Гамлет, Гертруда, Офелия, Клавдий, Полоний, Лаэрт и могильщик — Шекспир. И для каждого есть дублер — перчаточная кукла. Образы героев яркие, каждый обладает запоминающимся атрибутом; их характеры представлены максимально открыто и гипертрофированно. Только Гамлет, роль которого исполнил режиссер, выглядит самым невзрачным и малоинтересным.
Все образы подчеркнуто несимпатичны и даже вызывают неприязнь, ни на йоту не пробуждают сочувствия. Этюды (по мотивам пьесы) превращены в фарс на грани с клоунадой. И заявленное название жанра —  postpunkpuppetshow — можно смело сменить на черную и грязную комедию. Именно грязную, поскольку ни один «гамлетон» не обходится без низкой пошлости: то это бегающий Гамлет с надутым презервативом, то вырванные тестикулы Клавдия в качестве смертельного оружия...
Если вы хотели услышать знаменитые монологи героев — вы ошиблись постановкой. Действие безмолвно, основано на пантомиме. Лишь иногда раздаются короткие фразы или звуки. Громом среди ясного неба звучат слова молитвы католического святого Франциска Ассизского либо в исполнении героев, либо из динамиков. При этом возникает сильный контраст увиденного и услышанного, настолько разнятся действия героев и слова Франциска. Возникает ощущение, что весь спектакль — яркая антииллюстрация философских текстов, пример того, как НЕ должно быть. На удивление, такой прием режиссера работает — слова врезаются почти в подкорку. Получается, что произведение английского классика и есть Ширма, прикрытие для доносимого смысла. Только так можно как-то оправдать создателей нового спектакля.
«Гамлет. Ширма» — яркая работа, но совершенно нехарактерная для светлого и доброго Большого театра кукол. Вряд ли новое название в афише станет очередным «хитом» для театра, но вынести свой вердикт каждый зритель должен сам.

Даниил Проскунов, член жюри Общества «Театрал»

 

Спектакль «Ревизор» в театре «Суббота»

           «Ревизор» — пьеса знаковая. За 180 лет со дня ее написания она много раз появлялась на сценах различных театров. Анекдотичный сюжет, подаренный Гоголю Пушкиным, оказался удивительно живучим и всегда актуальным. И вряд ли мы дождемся времен, когда зритель, придя в театр на «Ревизора», спросит: «О чем это?»
«Чему смеетесь? Над собой смеетесь!», — впервые произнес гоголевский городничий со сцены Александринского театра. История говорит о том, что император Николай I не только сам был на премьере и много смеялся, но и велел подчиненным смотреть этот спектакль! В пьесе Гоголя ситуация с мнимым ревизором одновременно и смешна, и грустна, и нелепа. Комедия развивается стремительно, из ничего. Из воздуха обычной провинциальной жизни рождается абсурд, причиной которого становится страх, боязнь разоблачения и наказания. Именно страх заставляет городничего и чиновников принять за важного человека «фитюльку», «сосульку, тряпку». И в то же время страх — единственное, что может разбудить сонное уездное царство, где правят скука, безделье, лень.
В театре «Суббота» режиссер Андрей Сидельников сделал не классическую постановку «Ревизора», а поставил спектакль по мотивам пьесы Н. В. Гоголя. Тем самым он обезоружил недобрых критиков, убрав тему для обсуждения — Гоголь это или не Гоголь.
Действие комедии, перенесенное в современность — даже, скорее, в 1990-е годы, — максимально приближено к зрителю и по сути и по форме. Этот режиссерский прием, конечно, не нов, однако у А. Сидельникова все получилось. Несмотря на то, что сцена театра небольшая, режиссер все действие вынес на ее очень узкий кусок, усилив тем самым для зрителя эффект присутствия! И на этой сцене происходит то, что мы видим каждый день в жизни, на экранах телевизоров, в новостях интернета. Ложь, воровство, коррупция. Чиновники — они же криминальные авторитеты. И все это, с гротеском, доведено до абсурда. Текст Гоголя плавно переходит в настоящее время. «Отсебятина» в спектакле есть, но ее немного. Актеры, музыка, свет, костюмы — все попадает точно в цель, создавая карикатуру на современность. Именно это задумывал Гоголь, сочиняя комедию о нравах своего времени.
Актеры прекрасно играют маленьких, смешных людишек.
Хочется отметить Максима Крупского, исполнителя роли городничего, его персонаж очень узнаваем! Ну, и, конечно, Хлестаков Иван Александрович — Владислав Демьяненко. Эдакий современный «мажор»! Очень хорошая актерская работа.
В театре «Суббота» появился яркий, современный, смешной и очень динамичный спектакль «Ревизор». Несомненно, это — удача! Посмотрите его!


Людмила Рябова , член жюри «Театрала»

 

 

«Физически чувствую себя плохо, а живу хорошо»

«Гекатомба. Блокадный дневник». Документальная мистерия.

Театр на Литейном. Режиссер – Яна Тумина.

Сценография - Эмиль Капелюш. Художники кукол- Кира Камалидинова и Татьяна Стоя.

Когда-то я прочитала у Ольги Берггольц:

«И люди слушали стихи, как никогда, — с глубокой верой, в квартирах черных, как пещеры, у репродукторов глухих».

           А восьмого сентября, в День памяти жертв блокады Ленинграда, на спектакле Яны Туминой я это поняла. Нет, прочувствовала каждым нервом, каждой частичкой кожи. Наверное, это не случайно, что в обоих случаях взгляд на блокаду женский. Возможно, поэтому и там, и здесь так ненавязчиво, но так отчетливо ощущается дихотомия: тело и дух. У Туминой это просто визуализировано в соответствии со стилистикой ее режиссуры, где вещественный предмет является не менее, а иногда и более выразительным, чем актер. Тело – это большие куклы, дух – это актеры, с ними взаимодействующие. Что для нас, в первую очередь, связано с понятием «блокада Ленинграда»? Голод! Потом вспоминаем о страшных морозах. И, конечно, о жертвах, о почти миллионе погибших. Гекатомба? Это древние греки мыслили о великих жертвоприношениях в пределах сотни быков, в 20 веке жертвоприношения увеличились в разы, вернее в десятки тысяч раз, уже людей. Да, блокада - это гекатомба, о которой, конечно, помнишь в этом городе. Но все равно первое, что вспоминаешь при этом слове – голод. И тот стодвадцатипятиграммовый кусочек хлеба, к которому сведется, в самые страшные морозы первой блокадной зимы, паек ленинградца. Погодная полугодовая сводка и сводка уменьшения пайка до этого минимума бесстрастно сообщается в спектакле. Итак, голод! Но Яна Тумина, разделив в своем спектакле тело и дух, разделила и голод: на телесный и духовный. О телесном голоде нельзя забыть, он все время напоминает о себе и унижает человека до того, что мальчик съедает хлебный довесок, предназначенный всей семье, а потом мучается этим. Голод заставляет залезть ложкой в соседскую кастрюлю или закусить блокадный ломоть шахматной фигурой. Голод превратил людей в иссохшие бесцветные куклы, каждое движение которых распадается на мелкие составляющие, дающиеся с таким трудом. Но вот зазвучал «Русский вальс» Шостаковича, и эти экономные в каждом движении почти ростовые фигуры начинают танцевать. Тела, как заржавленные механизмы, не могут совладать с вальсовой легкостью, но вот от кукол-тел отделяются двое: мужчина и женщина и легко кружатся в туре вальса. Потому что голод человеческого духа утоляем музыкой, стихами, размышлениями и любым проявлением красоты, чего даже в блокадном городе невозможно лишить. «Физически чувствую себя плохо, а живу хорошо» - эти слова одного из ленинградцев кому-то из наших современников могут показаться не правдой, но дневникам в блокаду не лгали. Поэтому так сильно и действует этот спектакль, что звучат только настоящие дневниковые слова блокадного времени. И писали их разные люди, но все они хотели, чтобы ничего из этой их жизни не потерялось, чтобы все было точно и подробно рассказано тем, кто этого не пережил: «Если Бог судил тебе вернуться домой в Ленинград, а мне дожить до твоего возвращения, то многое может уже стереться из моей памяти всеразрушающим временем, а я хочу, чтобы ты знал». Они хотели, чтобы мы знали… Знали, на что способно голодное тело, что ощущает замерзающее тело, как угасает умирающее тело, но не может быть голодным в этом городе дух. Не сможет музыкант Маргулис играть, сожжет кто-то всю свою библиотеку, или не станут слышны из репродуктора стихи, но все равно останется город, красота которого всегда в любые исторические времена подпитывала человеческий дух. И потому протагонист спектакля - архитектор Лев Ильин пишет свой дневник, называемый «Прогулки по городу», посвященный красоте города, и по его свидетельству «Ленинград блокады суров и прекрасен, как классическая трагедия...» Этот город, оказывается, может вызвать в человеке, запертом в блокадном городе, удивительное, почти полетное чувство свободы, которым проникаемся и мы, когда Ильин говорит о Дворцовой площади. «Как прекрасно переливается это пространство в широкий теперь разрыв между Адмиралтейством и Зимним и сливается с воздухом Невы. В Дворцовой площади нет ничего замкнутого. Это композиция простора и свободы». Ефим Каменецкий, играющий Ильина, всегда бывший особо, по- человечески достоверным в любой роли, здесь удивляет какой-то бестелесностью призрака илиблокадного фантома. Ильин погиб во время одной из своих прогулок, во время артобстрела, и стал навсегда одним из мифических фантомов этого города. Кажется, что этот городской призрак зашел в театр на Литейном, вызвав на короткое мгновение другие фантомы погибших, рассказал вместе с ними то, что считал нужным, и ушел обратно в городское пространство. Именно такое ощущение возникает в финале, когда из полумрака сценического пространства, то освещенного тусклой лампой, то прорезаемого лучом прожектора, где под звуки сирены падали связки книг и сыпалась кирпичная пыль, где постоянно звучали большие и маленькие метрономы, распахивается дверь в Шереметьевский сад, и Ильин уходит в эту освещённую уличными фонарями листву. И кажется, что он растворяется в этой сияющей листве и идет дальше невидимый, сначала на набережную Фонтанки, а потом на Невский, по которому ходил всю страшную первую блокадную зиму, где и погиб год спустя. А мы остаемся перед опустевшим темным пространством сцены с этим светившимся зеленым проемом, потрясенные и просветленные, испытав, наверное, тоже самое, что испытывали древние греки после античной трагедии, – катарсис.

Елена БЛОХ, член жюри общества «Театрал»

Публикуется в авторской редакции

 

«Гекатомба». Театр на Литейном. Режиссер — Яна Тумина; инсценировка — Яна Тумина и Наталия Соколовская; художник — Эмиль Капелюш

           Спектакль создан по воспоминаниям и блокадным дневникам ленинградцев Л. Ильина, О. Берггольц, Д. Гранина, записным книжкам Л. Гинзбург. Гекатомба — это огромные жертвы войны, значительное общественное жертвоприношение. Об этом говорит один из героев ленинградской блокады архитектор Лев Ильин, погибший при артобстреле города. Сцена оформлена монохромно: два цвета — черный и белый, которые, смешиваясь, образуют серый. Свет прожекторов рассекает небо, звучит метроном, валяются обломки кирпичей — все это порождает ощущение жути, тревоги, катастрофы.

Я. Тумина использовала необычную и очень точную сценографию — она ввела в действие кукол, которых водят актеры. Причем актеры — живые, куклы — мертвые, сначала они одеты, потом, как скелеты, — раздеты. У них нет сил, только воля помогает им передвигать ноги, куда-то идти. Мизансцены построены на контрасте. Многие герои уходят в воспоминания, их спасает прекрасная величественная архитектура города, музыка, осознание важности своей жизни. Видимо, все это возвышает человека, не дает покориться судьбе, когда остаются лишь инстинкты: голод, страх, боязнь замерзнуть. Ленинградцы разговаривают о бомбежках, об артобстреле и делают вывод, что бомбежка лучше, ведь она короткая, артобстрелы же могут длиться с перерывами целый день.

Очень сильная сцена со стариком, который играет в шахматы кубиками хлеба и единственным, видимо, уцелевшим деревянным королем, причем делает ходы так, чтобы он сам съел все шахматные фигуры. В результате он выигрывает и съедает и хлеб, и саму деревянную фигуру короля. Хруст поедания дерева усиливается микрофонами.

На протяжении всего спектакля через сцену передвигаются подвешенные маленькие гробы. Все это кажется невозможным, неправдоподобным, страшной игрой, участники которой — всамделишные дети и взрослые — жертвы войны. Спектакль сделан очень тонко интонационно, он потрясает. Архитектор Ильин говорит о ситуации, в которой оказался город, как о древнегреческой трагедии. Город — главный герой, и жители его — герои. Спектакль рождает множество ассоциаций, очень удачен по форме и интонации, он по-настоящему гуманистичен. Синтез актеров и кукол, который мы уже видели у Яны Туминой в «Снежной королеве», вызывает новые ощущения: страшно, но и возвышенно!

Ирина Васильева, член жюри Общества «Театрал»

 

«Дачная трилогия». Театр «Мастерская»

           Театр «Мастерская» во второй раз обращается к произведениям итальянских и французских классиков. В 2015 году под режиссурой Григория Михайловича Козлова был поставлен «Тартюф» Мольера. Премьерой 9-го сезона стала пьеса «Дачная трилогия» Карло Гольдони в интерпретации итальянского режиссера Альберто Романо Кавекки.

Смотреть действие тяжело, и на это есть конкретные причины. Общая продолжительность спектакля — 5 часов 10 минут, которые с трудом можно провести ни разу не зевнув. Действие одновременно и динамично, и затянуто. На сцене суета, которая раздражает. Обидно за актеров, которым, по воле режиссера, приходится участвовать не в комедии, а фарсе. Избыточная экспрессивность персонажей достигается репликами на повышенных тонах, с фальшивым надрывом. Первые 5 минут это кажется смешным, а следующие 5 часов — раздражает.

Второе действие на общем фоне выглядит более легким и интересным. По-настоящему удачной можно считать сцену показа фокусов актером Максимом Студеновским — искренне смешно. Приятное музыкальное оформление (композитор Максим Студеновский, звукорежиссер Мария Белова) и роскошная работа художника по костюмам (Фагиля Сельская) компенсируют неудачную работу режиссера. Остается пожелать терпения будущим зрителям «Дачной трилогии». Фанатам «Мастерской» остается ждать привычных высококлассных работ Козлова и его молодой команды актеров.

Даниил Проскунов, член жюри Общества «Театрал»

 

ШВЕЙК В АЛЕКСАНДРИНСКОМ


           Премьера спектакля «Швейк. Возвращение» о бравом солдате Швейке, действующем в другом отрезке времени, а не конкретно в том, о котором писал Гашек, привела в замешательство часть публики, настроенной на веселый смех и легкий хороший вечер в Александринском театре. Пьеса Татьяны Рахмановой, созданная по мотивам похождений всеми любимого литературного героя, повествует о другом феномене, существующем сегодня - о грозящей миру глобальной военной катастрофе. Первая же картина создает чувство тотальной опасности, страха и неизбежности трагического финала на фоне уличной суеты жителей города с царящей в нем атмосферой жизни одним днем. Сцена до предела заполнена разного калибра и статуса действующими лицами, по инерции двигающимися в окружении молчаливо присутствующих зловещих безмолвных окровавленных огромных человеческих голов с видом молоха вперивших остановившийся взгляд куда-то вперед. С выверенной логикой размещения и удивительной творческой свободой, присущей художнику спектакля Семену Пастуху, происходит нескончаемый процесс объемного заполнения этой многоликой массой целиком всего пространства, в ходе которого одна пугающая картина следует за другой, создавая, таким образом, эффект всеобщего сумасшествия. Плотность многолюдья, превышая максимум возможного, зашкаливает. Кого здесь только нет: посетители кабачка, солдаты, дамы, простолюдины и т.д. Женщины легкого поведения и распространители рекламы пытаются тут же, пользуясь ситуацией, заработать свои гроши, так же, как Мать-граната (короткая, но запоминающаяся роль Янины Якобы), потерявшая сына, а теперь, в состоянии полного нервного расстройства рекламирующая военную атрибутику. Она проходит в двух шагах от зрителей и от ее голоса, нелицеприятных фраз, которые она бросает в зал, вздрагиваешь, невольно пытаясь спрятать глаза. Жуткие сценки слева и справа, рисующие апокалипсис сегодня, вызывают невольное желание отгородиться от них, отодвинуться и стряхнуть с себя ощущение надвигающегося душевного дискомфорта.
На этом диком фоне военный доктор бегло осматривает новобранцев, сплошь увечных не только физически, но нездоровых и психически. Присланные из специальных интернатов и плохо соображающие, где они и зачем, будущие солдатики послушно, как им полагается, без лишних проволочек отвечают на наводящие вопросы положительно, как если бы их отправляли в санатории или дома отдыха. Таким образом, действуя в заданном направлении, главврач весьма успешно пополняет ненасытное чрево военной гидры тем пушечным мясом, которое нашлось, а, позже, ближе к концу спектакля, оказавшись на небесах уже в несколько другой роли, встречает там этих несчастных с той же фальшивой приветливостью, как это было на земле. В карикатурной роли двуличного медицинского чинуши актер Игорь Волков с присущей ему тончайшей иронией изображает всю профанацию развернувшейся вербовки калек, отправляемых на верную бойню. Весь спектакль целиком в полном соответствии с заданной концепцией резко и безапелляционно демонстрирует на сцене полное крови и грязи, лишенное идеализации неприкрашенное лицо войны, в котором человек – лишь часть ненасытной мясорубки.
Заглавную роль великолепно сыграл актер Александринского театра Степан Балакшин, с успехом справившийся с трудной задачей показать литературного героя Ярослава Гашека по-другому, сохранив его неистребимый юмор и философское отношение к жизни. Решение взять на себя смелость изобразить еще один вариант всемирно известного персонажа и не потеряться в нем, а, наоборот, расширить современное представление о прославленном типаже, заставить поверить этому бравому солдату заслуживает высокой оценки. Безусловно, для исполнителя эта роль стала большой удачей и крупным продвижением в творческой карьере. В спектакле, несмотря на физическую гибель, Швейк вместе с другими солдатами возносится наверх. Как всегда, остроумный, сметливый, не теряющий присутствия духа, он и там остается самим собой. Наверное, поэтому его активное оптимистичное пребывание на небесах немного успокаивает и вселяет хоть какую-то, пусть неясную, надежду на то, что сам он, подобно легендарному «Тёркину на том свете», каким-нибудь образом все-таки вернется в мир живых. С другой стороны, жесткий, максимально откровенный, бескомпромиссный реалистичный спектакль Валерия Фокина в принципе не оставляет шансов на благополучный исход вообще.


Эминя Хайруллина,член жюри общества «Театрал»

Публикуется в редакции автора